Обмен учебными материалами


В чем же состоит и целостный и конкретный объект лингвистики? 3 страница



время не производит в них особого эффекта. Астрономия установила, что

светила претерпевают заметные изменения, но ей не пришлось ради этого

расчлениться на две дисциплины. Геология почти постоянно имеет дело с

последовательностью во времени, но когда она переходит к уже

сложившимся состояниям Земли, она не рассматривает их как коренным

образом отличающийся объект исследования. Есть описательная наука

права и история права; никто не противопоставляет их одну другой.

Политическая история государств целиком движется во времени, однако

же, если история рисует картину какой-либо эпохи, у нас нет впечатления,

что мы вышли из рамок истории. И обратно: наука о политических

учреждениях —по существу своему наука описательная, но она отлично

может, когда встретится надобность, рассматривать исторические

вопросы, не нарушая тем самым единства своего построения.

Наоборот, двойственность, о которой мы говорим, властно тяготеет,

например, над экономическими науками. В противность указанным выше

отраслям знания политическая экономия и экономическая история

составляют две резко разграниченные дисциплины внутри одной науки; в

недавно появившихся работах на эти темы подчеркивается это различие.

Поступая таким образом и хорошенько не отдавая себе в этом отчета,

экономисты подчиняются внутренней необходимости; вполне аналогичная

необходимость заставляет и нас раздробить лингвистику на две части, у

каждой из которых свой особый принцип. Дело в том, что в лингвистике,

как и в политической экономии, мы находимся перед лицом категории

ценности (valeur); в обеих науках дело идет о системе

эквивалентностей (равноценностей) между вещами различных

порядков: в одной между трудом и заработной платой, в другой между

означаемым и означающим.

Совершенно очевидно, что в интересах всех вообще наук было бы

более тщательно вычерчивать те оси, по которым расположено то, что

составляет предмет их изучения; всюду следовало бы различать, как

указано на прилагаемом чертеже: 1) ось одновременности (АВ),

касающуюся отношений между существующими вещами, откуда

исключено всякое вмешательство времени, и 2) ось последовательности

(CD), на которой никогда нельзя увидеть больше одной вещи зараз и по

которой располагаются все явления первой оси со всеми их изменениями.

Для наук, оперирующих понятием ценности, такое различение

становится практической необходи-

С

А В

Д

мостью. В этой области надо остеречь исследователей, указав им на

невозможность строго научно организовать свои исследования, не

принимая в расчет наличия двух осей, не различая системы ценностей

самих в себе от этих же самых ценностей, рассматриваемых в функции

времени.

С наибольшей категоричностью различение это обязательно для

лингвиста, ибо язык есть система чистых ценностей (значимостей), ничем

не определяемая, кроме как наличным состоянием входящих в ее состав

элементов. Поскольку одной из своих сторон ценность коренится в самих

вещах и в их естественных взаимоотношениях (как это имеет место в

экономической науке, например, ценность земельного участка

пропорциональна его доходности), постольку можно до некоторой степени

прослеживать эту ценность во времени, не упуская, однако, при этом из

вида, что в каждый данный момент она зависит от системы

сосуществующих с ней других ценностей. Ее связь с вещами как-никак

дает ей естественную базу, а потому вытекающие из этого оценки никогда

вполне не произвольны, их изменчивость ограничена. Но, как мы видели, в

лингвистике естественные данные вовсе не имеют места.

Прибавим, что чем система ценностей сложнее и тщательнее

Загрузка...

организована, тем необходимее, именно вследствие ее сложности,

последовательно изучать ее по обеим осям. Никакая система не может

сравниться в этом отношении с языком; нигде мы не имеем налицо такой

точности обращающихся ценностей такого большого количества и такого

разнообразия элементов, и притом в такой строгой взаимозависимости.

Многочисленность знаков, на что мы уже ссылались для объяснения

непрерывности языка, абсолютно препятствует единовременному

изучению отношений во времени и отношений в системе.

Вот почему мы различаем две лингвистики. Какими названиями их

обозначить? Имеющиеся под рукою термины не все в полной мере

способны отметить делаемое нами различение. Так, термины «история» и

«историческая лингвистика» непригодны, ибо они связаны со слишком

расплывчатыми представлениями; поскольку политическая история

включает и описание эпох и повествование о событиях, постольку можно

было бы вообразить, что, описывая последовательные состояния языка,

мы тем самым изучаем язык по временной оси, но тогда такое изучение на

самом деле потребовало бы рассмотрения по отдельности феноменов

перехода языка из одного состояния в другое. Термины эволюция и

эволюционная лингвистика более точны, и мы часто будем ими

пользоваться; в противовес можно говорить о науке о состояниях

(статусах) языка, или статической лингвистике.

Но, чтобы резче отметить это противопоставление и это скрещение

двух порядков явлений, относящихся к одному объекту, мы предпочитаем

говорить о синхронической лингвистике и линг-

вистике диахронической. Синхронично все, что относится к статическому

аспекту нашей науки; диахронично все, что касается эволюции.

Существительные же синхрония и диахрония будут соответственно

обозначать состояние языка и фазу эволюции.

В ну тр ен ня я д во йс тв ен но ст ь ии ст ор иял ин гв ис ти ки Первое, что поражает, когда изучаешь факты языка, —это то, что для

говорящего субъекта их последовательность во времени не существует:

он пред лицом «состояния». Поэтому и лингвист, желающий понять это

состояние, должен закрыть глаза на то, как оно получилось, и пренебречь

диахронией. Только отбросив прошлое, он может проникнуть в сознание

говорящих. Вторжение истории может только сбить его с толку. Было бы

нелепостью рисовать панораму Альп, беря ее одновременно с нескольких

вершин Юрских гор; панорама должна быть взята из одной точки. Так и в

отношении языка: нельзя ни описывать его, ни устанавливать нормы его

применения, не отправляясь от одного определенного его состояния.

Следуя за эволюцией языка, лингвист уподобляется наблюдателю,

передвигающемуся с одного конца Юрских гор до другого и отмечающему

перемещения перспективы.

Можно сказать, что с тех пор, как существует современная лингвистика,

она с головой ушла в диахронию. Сравнительная грамматика

индоевропейских языков использует добытые ею данные для

гипотетической реконструкции предшествовавшего языкового типа; для

нее сравнение не более как средство воссоздания прошлого. Тот же метод

применяется и при частном изучении подгрупп (романских языков,

германских и т. д.); «состояния» привходят в это изучение лишь отрывочно

и весьма несовершенным образом. Такова наука, основанная Боппом;

поэтому-то понимание ею языка половинчато и шатко.

С другой стороны, как поступали те, кто изучал язык до основания

лингвистический науки, т. е. «грамматики», вдохновлявшиеся

традиционными методами? Любопытно отметить, что их точка зрения по

занимающему нас вопросу абсолютно безупречна. Их работы ясно нам

показывают, что в их намерении было описывать состояния; их программа

строго синхронична. Например, так называемая грамматика Пор-Рояля

пытается описать состояние французского языка при Людовике XIV и

определить составляющие его элементы. Ей для этого не требуется

средневековый язык; она строго следует горизонтальной оси (см. выше) и

никогда от нее не отклоняется. Такой метод верен, что не значит, впрочем,

что он применен безукоризненно. Традиционная грамматика игнорирует

целые отделы лингвистики, как, например, отдел о словообразовании; она

нормативна и считает нужным не констатировать факты, а издавать

правила; она неспособна к широким обобщениям; часто она не умеет даже

отличить написанного слова от произносимого и т. п.

Классическую грамматику упрекали в том, что она не научна. между тем

ее база менее подвержена критике и ее предмет лучше определен, чем у

той лингвистики, которую __________основал Бопп. Эта последняя, покоясь на зыбком

основании, не знает даже в точности, к какой цели она стремится. Не умея

распознавать разницу между наличным состоянием и

последовательностью во времени, она пытается работать одновременно в

обеих этих областях.

Лингвистика слишком большое место уделяла истории; теперь ей

предстоит вернуться к статической точке зрения традиционной

грамматики, но уже с новым духом и с новыми приемами, т. е.

обновленной историческим методом, который с своей стороны поможет

лучше осознать состояния языка. Прежняя грамматика видела лишь

синхронический факт; лингвистика открыла нам новый порядок

феноменов, но этого недостаточно: надо дать почувствовать

противоположность обоих рядов явлений, чтобы извлечь из этого все

вытекающие последствия.

...Противопоставление двух точек зрения —синхронической и

диахронической —совершенно абсолютно и не терпит компромисса.

П ро ти во по ст ав ле ни е о бе ихл ин гв ис ти к во тн ош ен иии х м ет од ови п ри нц ип ов Противопоставление между диахроническим и синхроническим

проявляется всюду.

Прежде всего (мы начинаем с явления наиболее очевидного) они не

одинаковы по своему значению. Вполне ясно, что синхронический аспект

важнее диахронического, так как для говорящей массы только он — подлинная и единственная реальность. Это же верно и для лингвиста;

если он примет диахроническую перспективу, то увидит отнюдь не язык, а

только ряд видоизменяющих его явлений. Часто утверждают, что нет

ничего более важного, чем познать генезис данного состояния; это в

некотором смысле верно: условия, создавшие данное состояние,

проясняют нам его истинную природу и оберегают нас от некоторых

иллюзий, но этим доказывается только, что диахрония не является

самоцелью. О ней можно сказать, что было сказано о журнализме: она

может привести ко всему, но только под условием выхода из нее.

Методы обоих аспектов тоже различны в двояком отношении.

а) Синхрония знает только одну перспективу, перспективу говорящих

субъектов, и весь ее метод сводится к собиранию от них фактов; чтобы

убедиться, в какой мере то или другое языковое явление реально,

необходимо выяснить, в какой мере оно существует в сознании говорящих.

Напротив, диахроническая __________лингвистика должна различать две

перспективы: одну проспективную, следующую за течением времени, и

другую ретроспективную, направленную вспять; таким образом, метод ее

раздваивается, о чем будет идти речь в пятой части этого труда.

б) Второе различие вытекает из разницы в объеме той области, на

которую распространяются та и другая дисциплины. Синхроническое

изучение не ставит своим объектом всего совпадающего по времени, но

только совокупность фактов, относящихся к каждому языку; в меру

необходимости подразделение дойдет и до диалектов и до поддиалектов.

В сущности термин синхроническое не вполне точен; его следовало бы

заменить, правда, несколько длинным термином идиосинхроническое.

Наоборот, диахроническая лингвистика не только не требует, но и

отвергает подобную специализацию, рассматриваемые ею элементы не

принадлежат обязательно к одному языку (ср. индоевр. *esti, греч. esti,

нем. ist, фр. est, рус. есть). Различие отдельных наречий создается

именно сменой диахронических фактов и их пространственным

умножением. Для оправдания сближения двух форм достаточно, если

между ними есть историческая связь, какой бы косвенной она ни была.

Эти противопоставления не самые яркие и не самые глубокие: из

коренной антиномии между фактом эволютивным и фактом статическим

следует, что решительно все понятия, относящиеся к тому или другому в

одинаковой мере, не сводимы друг к другу. Любое из этих понятий может

служить доказательством этого. Так, синхронический «феномен» ничего

общего не имеет с диахроническим; первый есть отношение между

существующими одновременно элементами, второй —смена во времени

одного элемента другим, т. е. событие...

С ин хр он ич ес ки й з ак ониз ак онд иа хр он ич ес ки й

Мы привыкли слышать о законах в лингвистике, но действительно ли

факты языка управляются законами и какого рода могут быть эти законы?

Поскольку язык есть социальный Институт, можно a priori сказать, что он

регулируется нормами, аналогичными тем, которые действуют в

коллективах. Как известно, всякий социальный закон обладает двумя

основными признаками: он императивен, и он общ; он навязывается, и он

простирается на все случаи, разумеется, в определенных границах

времени и места.

Отвечают ли такому определению законы языка? Чтобы выяснить это,

надо прежде всего согласно с только что высказанным еще лишний раз

разделить сферы синхронического и диахронического. Перед нами две

раздельные проблемы, которые смешивать нельзя; говорить о

лингвистическом законе вообще равносильно желанию схватить призрак.

Синхронический закон —общий закон, но не императивный; попросту

отображая существующий порядок вещей, он только констатирует некое

состояние; он закон постольку же, поскольку законом может быть названо

утверждение, например, что в данном

фруктовом саду деревья посажены косыми рядами. И отображаемый им

порядок вещей не гарантирован от перемены именно потому, что не

императивен. Казалось бы, можно возразить, что в функционировании

речи синхронический закон обязателен в том смысле, что он навязан

индивидам принуждением коллективного обычая; это верно, но мы ведь не

разумеем слово «императивный» в смысле обязательности по отношению

к говорящим; отсутствие императивности значит, что в языке нет никакой

силы, гарантирующей сохранение регулярности, установившейся в каком-

либо пункте. Так, нет ничего более регулярного, чем синхронический

закон, управляющий латинским ударением (в точности сравнимый с

законом греческого ударения); между тем эти правила ударения не

устояли перед факторами изменения и уступили место новому закону,

действующему во французском языке. Таким образом, если и можно

говорить о законе в синхронии, то только в смысле распорядка, принципа

регулярности.

Диахрония предполагает, напротив того, динамический фактор,

производящий определенный результат, выполняющий определенное

дело. Но этого императивного характера недостаточно для применения

понятия закона к фактам эволюции языка; можно говорить о законе лишь

тогда, когда целая совокупность явлений подчиняется единому правилу, а

диахронические события, хотя и обнаруживают некоторые видимости

общности, всегда в действительности носят характер случайный и

частный.

Резюмируем: синхронические факты, каковы бы они ни были,

представляют определенную регулярность, но не носят никакого

императивного характера; напротив__________, диахронические факты обладают

императивностью по отношению к языку, но не имеют характера

общности.

Короче говоря (к чему мы и хотели прийти), ни те ни другие не

управляются законами в вышеопределенном смысле, а если уже,

невзирая ни на что, угодно говорить о лингвистических законах, то термин

этот будет покрывать совершенно различные значения, смотря по тому,

относится ли он к явлениям синхронического или диахронического

порядка.

С ущ ес тв уе т л и п ан хр он ич ес ка я («в се вр ем ен на я») т оч каз ре ни я?

До сих пор мы принимали термин «закон» в юридическом смысле. Но,

быть может, в языке имеются законы в том смысле, как это разумеют

науки физические и естественные, т. е. отношения, обнаруживаемые

всюду и всегда? Иначе сказать, нельзя ли изучать язык с точки зрения

панхронической?

Разумеется, можно. Поскольку, например, всегда происходили и будут

происходить фонетические изменения, постольку можно рассматривать

этот феномен вообще, как один из постоянных

аспектов языка; это, таким образом, один из его законов. В лингвистике,

как и в шахматной игре, есть правила, переживающие все события. Но это

лишь общие принципы, независимые от конкретных фактов; в отношении

же частых и осязаемых фактов нет никакой панхронической точки зрения.

Так, всякое фонетическое изменение, каково бы ни было его

распространение, всегда ограничено определенным временем и

определенной территорией; оно отнюдь не простирается на все времена и

все местности; оно существует лишь диахронически. В этом мы и можем

найти критерий для распознания того, что относится к языку и что к нему

не относится. Конкретный факт, допускающий панхроническое

объяснение, не может быть отнесен к языку. Возьмем французское слово

chose («вещь»); с диахронической точки зрения оно противопоставлено

лат. causa, от которого оно происходит; с синхронической точки зрения — всем терминам, которые могут быть с ним ассоциированы в современном

французском языке. Одни лишь звуки слова, взятые сами в себе (šọz),

допускают панхроническое наблюдение; но у них нет лингвистической

значимости; и даже с панхронической точки зрения šọz, взятое в речевой

цепи, как, например, ün šọz admirabl «une chose admirable»

(«восхитительная вещь»), не является единицей, это бесформенная

масса, не отграниченная ничем: на самом деле, почему šọz, а не ọza или

nš? Это не есть значимая величина (valeur), потому что это не имеет

смысла. Панхроническая точка зрения никогда не затрагивает частных

фактов языка.

В ыв од ы

Так лингвистика подходит ко второму разветвлению своих путей.

Сперва нам пришлось выбирать между языком и речью, теперь же мы у

второго перекрестка, откуда ведут две дороги: одна в диахронию, другая в

синхронию.

Используя этот двойной принцип классификации, мы можем прибавить,

что все диахроническое в языке является таковым через речь. В речи

источник всех изменении; каждое из них первоначально, прежде чем войти

в общее употребление, начинает применяться некоторым количеством

индивидов. Теперь по-немецки говорят: ich war, wir waren (я был, мы

были), тогда как в старом немецком языке до XVI в. спрягалось: ich was,

wir waren (по-английски до сих пор говорят: I was, we were). Каким же

образом произошла эта перемена: war вместо was? Отдельные лица под

влиянием waren по аналогии создали war; это был факт речи; такая

форма, часто повторявшаяся, была принята коллективом и стала фактом

языка. Но не все новшества речи увенчиваются таким успехом, и,

поскольку они остаются индивидуальными, нам нечего принимать их во

внимание, так как мы изучаем язык; они входят в поле нашего наблюдения

лишь с момента принятия их коллективом.

Факту эволюции всегда предшествует факт или, вернее, множество

сходных фактов в сфере речи; это ничуть не порочит установленного

выше различения, которое этим только подтверждается, так как в истории

всякого новшества мы встречаем всегда два раздельных момента: 1)

момент появления его у индивидов и 2) момент его превращения в факт

языка, когда оно, по внешности оставаясь тем же, принимается

коллективом.

Нижеприводимая таблица показывает ту рациональную форму, которую

должна принять лингвистическая наука:

Синхрония

Язык

Речевая деятельность Диахрония

(Langage) Речь

Следует признать, что теоретическая и идеальная форма науки не

всегда совпадает с той, которую навязывают ей требования практики. В

лингвистике эти требования практики еще повелительнее, чем в других

науках; они до некоторой степени оправдывают ту путаницу, которая в

настоящее время царит в лингвистических исследованиях. Даже если бы

устанавливаемые нами различения и были приняты раз и навсегда,

нельзя было бы, быть может, во имя этого идеала связывать научные

изыскания чересчур точными установками.

Так, например, производя синхроническое обследование

старофранцузского языка, лингвист оперирует такими фактами и

принципами, которые ничего не имеют общего с теми, которые ему

открыла бы история этого же языка с XIII до XX в.; зато они сравнимы с

теми фактами и принципами, которые обнаружились бы при описании

одного из нынешних языков банту, греческого аттического языка за 400 лет

до н. э. или, наконец, современного французского. Дело в том, что все

такие описания покоятся на схожих отношениях; хотя каждый отдельный

язык образует замкнутую систему, все они предполагают наличие

некоторых постоянных принципов, на которые мы неизменно

наталкиваемся, переходя от одного языка к другому, так как всюду

продолжаем оставаться в одном и том же порядке явлений. Совершенно

так же обстоит и с историческим исследованием: обозреваем ли мы

определенный период в истории французского языка (например, от XIII до

XX в.), или яванского языка, или любого другого, всюду мы имеем дело со

схожими фактами, которые достаточно сопоставить, чтобы установить

общие истины диахронического порядка. Идеалом было бы, чтобы каждый

ученый посвящал себя тому или другому разрезу лингвистических

исследований и охватывал возможно большее количество фактов

соответствующего порядка, но представляется весьма затруднительным

научно владеть столь разнообразными языками. С другой стороны,

каждый язык представляет практически одну единицу изучения, так что

силой вещей приходится рассматривать его попеременно и статически и

исторически. Все-таки никогда не нужно забывать, что теорети-

чески это единство отдельного языка как объекта изучения есть нечто

поверхностное, тогда как различия языков таят в себе глубокое единство.

Пусть при изучении отдельного языка наблюдение захватывает и одну

сферу и другую, всегда надо знать, к которой из них относится

разбираемый факт, и никогда не надо смешивать методы.

Разграниченные нами таким образом обе части лингвистики послужат

одна за другой объектом нашего исследования.

Синхроническая лингвистика займется логическими и

психологическими отношениями, связывающими сосуществующие

элементы и образующими систему, изучая их так, как они воспринимаются

одним и тем же коллективным сознанием.

Диахроническая лингвистика, напротив, будет изучать отношения,

связывающие элементы в порядке последовательности, не

воспринимаемой одним и тем же коллективным сознанием, —элементы,

заменяющиеся одни другими, но не образующие системы.

С ин хр он ич ес ка я л ин гв ис ти ка Общие положения

В задачу общей синхронической лингвистики входит установление

основных принципов всякой идиосинхронической системы, конститутивных

факторов всякого состояния (статуса) языка. Многое из того, что нами уже

было изложено, относится скорее к синхронии; так, общие свойства знака

могут рассматриваться как составная часть этой последней, хотя они нам

и послужили для доказательства необходимости различать обе

лингвистики.

К синхронии относится все, что называется «общей грамматикой», ибо

только через отдельные состояния языка устанавливаются те различные

отношения, которые входят в компетенцию грамматики. В дальнейшем

изложении мы ограничимся лишь основными принципами, без которых не

представляется возможным ни приступить к более широким проблемам

статики, ни объяснить детали данного состояния языка.

Говоря вообще, гораздо труднее заниматься статической лингвистикой,

чем историей. Факты эволюции более конкретны, они больше говорят

воображению; наблюдаемые в них отношения завязываются между

последовательно сменяющимися моментами, уловить которые нетрудно;

легко, а иногда и занятно следить за рядом превращений. Та же

лингвистика, которая оперирует сосуществующими значимостями и

отношениями, представляет гораздо больше затруднений.

В действительности «состояние» языка не есть математическая точка,

но более или менее длинный промежуток времени, в течение которого

сумма происходящих видоизменений остается ничтожно малой. Это может

равняться десяти годам, смене одного поколения, одному столетию, даже.

больше. Случается, что в течение

сравнительно долгого промежутка язык еле меняется, а затем в какие-

нибудь __________несколько лет испытывает значительные превращения. Из двух

сосуществующих в одном периоде языков один может сильно

эволюционировать, а другой почти вовсе не изменяться; для второго

необходимо будет синхроническое изучение, для первого потребуется

диахронический подход. Абсолютное «состояние» определяется

отсутствием изменений, но поскольку язык всегда, как бы ни мало, все же

преобразуется, постольку изучать язык статически на практике —значит

пренебрегать маловажными изменениями, подобно тому как математики

при некоторых операциях, например при вычислении логарифмов,

пренебрегают бесконечно малыми величинами.

В политической истории различаются: эпоха —точка во времени, и

период, охватывающий некоторый промежуток времени. Однако историки

сплошь и рядом говорят об эпохе Антонинов, об эпохе крестовых походов,

разумея в данном случае единство признаков, сохранявшихся в течение

соответствующего срока. Можно было бы говорить и про статическую

лингвистику, что она занимается эпохами; но термин «состояние»

(«статус») лучше. Начала и концы эпох обычно отмечаются какими-либо

переворотами, более или менее резкими, направленными к изменению

установившегося порядка вещей. Употребляя термин «состояние», мы тем

самым отводим предположение, будто в языке происходит нечто

подобное. Сверх того, термин «эпоха» именно потому, что он заимствован

у истории, заставляет думать не столько о самом языке, сколько об

окружающей и обусловливающей его обстановке; одним словом, он

вызывает скорее всего представление о том, что мы назвали внешней

лингвистикой.

Впрочем, разграничение во времени не есть единственное затруднение,

встречаемое нами при определении понятия «состояние языка»; такой же

вопрос встает и относительно пространственного отграничения. Короче

говоря, понятие «состояние языка» не может не быть приблизительным. В

статической лингвистике, как и в большинстве наук, невозможно никакое

рассуждение без условного упрощения данных.

КОНКРЕТНЫЕ СУЩНОСТИ ЯЗЫКА

С ущ но ст ь (entite) ие ди ни ца(unite)

Определения

Входящие в состав языка знаки суть не абстракции, но реальные

объекты; их именно и их взаимоотношения изучает лингвистика; их можно

назвать конкретными сущностями этой науки.

Напомним прежде всего два основных принципа всей проблемы: ,

1. Языковая сущность (языковой факт) существует лишь в силу

ассоциации между означающими и означаемым; если упустить

один из этих элементов, она исчезнет, и вместо конкретного объекта перед

нами будет только чистая абстракция. Ежеминутно мы рискуем овладеть

лишь частью этой сущности, воображая, что мы охватываем ее целиком;

это, например, неизбежно случится, если мы станем делить речевую цепь

на слоги; у слога есть значимость только в фонологии. Ряд звуков лишь в

том случае является языковой величиной, если он является носителем

какой-либо идеи; взятый в самом себе, он только материал для

физиологического исследования.

То же верно и относительно означаемого, как только его отделить от его

означающего. Такие понятия, как «дом», «белый», «видеть» и т. п.,


Последнее изменение этой страницы: 2018-09-12;


weddingpedia.ru 2018 год. Все права принадлежат их авторам! Главная